Аудио-трансляция: Казанский Введенский

Нель­зя ра­бо­тать Бо­гу и ма­мо­не (ср.: Мф. 6, 24), нель­зя слу­жить Бо­гу и гре­ху. Дол­жен че­ло­век, по Еван­ге­лию, воз­лю­бить Гос­по­да всею ду­шею, всею кре­пос­тию, всем серд­цем, всем по­мыш­ле­ни­ем сво­им (Мф. 22, 37; Мк. 12, 30; Лк. 10, 27), не от­да­вая гре­ху ни од­но­го чувства, ни еди­ной спо­соб­нос­ти сво­ей ду­шев­ной или те­лес­ной.

прписп. Никон

Ес­ли на во­лю Бо­жию по­ло­жить­ся – все хо­ро­шо, да­же и неп­ри­ят­нос­ти, все ве­дет ко спа­се­нию ду­ши на­шей, и при этом ве­ли­кая пре­муд­рость и глу­би­на отк­ры­ва­ет­ся. Лю­бя­щим Бо­га все пос­пе­ше­ст­ву­ет во бла­го.

прписп. Никон

Пи­са­ние го­во­рит, что мно­ги­ми скорбь­ми по­до­ба­ет нам вни­ти в Царствие Бо­жие (Де­ян. 14, 22). Вот лю­бовь-то на­ша ка­кая к Не­бес­но­му Же­ни­ху! На сло­вах лю­бим и же­ла­ем Его, а кос­нись де­лом, мы и пла­кать.

прп. Анатолий

Гостинник Пахомий

Монастырская гостиница и Св. Ворота. Оптина пустынь, начало XX в.

Послушание гостинника связано с приемом богомольцев и всегда считается непростым. В Оптиной пустыни всегда было много богомольцев, которых надо было принять и разместить. По воспоминаниям современников, гостинник Пахомий был «стариком, с рыжеватой с проседью бородой, прямой, как стрела, предупредительный по отношению решительно к каждому из обращающихся к нему, как самая лучшая нянька».

Владимир Павлович Быков (1872-1936), впервые посетивший Оптину пустынь в 1912 году, называл отца Пахомия «непростым человеком», «воином-иноком» и писал о нем, что «бывши еще кавалергардом, любимый, поощряемый начальством, с давних пор почувствовал он влечение к какой-то другой области, к какой-то другой жизни. Влечение это усиливается с каждым днем, с каждым часом. С нетерпением ожидает он срока выслуги узаконенных лет, и вместе с товарищем, прежде чем идти в родную Вологду, решился пешком пойти в Киево-Печерскую лавру. Побыли там, пошли пешочком к родному северу. Совершенно случайно подошли к Оптиной пустыни.

Пахомий стал просить своего товарища переночевать в этой обители; товарищ не согласился, но предложил Пахомию остаться, а сам обещал подождать его где-то в ближайшем пункте. Пахомий остался в монастыре ночевать – “и вот ночую в нем более 20 лет”,  – говорит с каким-то радостным восторгом этот воин-инок. Любит монастырь, который теперь для него – все. Любят, очевидно, и его.

Братия у трапезной. Оптина пустынь, начало XX в.

И этот человек, несмотря на то, что состоит старшим в самой большой, по количеству посетителей, гостинице, не задумываясь, сам метет полы, перестилает кровати, удовлетворяет всем просьбам постояльцев и только печалуется об одном, что не может, благодаря своей «большой семье», до конца отстаивать долгие всенощные, обедни, и часто бывает так, что под большие праздники только лишь десять минут и может пробыть в храме Божием.

Но что же делать – на то оно и послушание.

Во всем, даже в стремлении вознести молитву Господу в общих песнопениях с братией, и здесь необходимо проявлять самое мудрое, самое изумительное смирение».

Иоанно-Предтеченский скит Оптиной пустыни

Отец Пахомий был известен в обители еще и тем, что «беседовал» с графом Л.Н. Толстым. В последний приезд Л.Н. Толстого в Оптину пустынь в 1910 году, как рассказывали в обители, отец Пахомий, как и многие иноки, слышали, что писатель прибыл в монастырь.

«Отец Пахомий с метелкой подметал, увидев Льва Николаевича, догадался, что это он. Он ему поклонился, Лев Николаевич ответил поклоном и подошел к нему, спросил его:

– Это что за здание?

– Гостиница.

– Как будто я тут останавливался. Кто гостинник?

– Я, отец Пахомий грешный. А это вы, ваше сиятельство?

– Я – Толстой Лев Николаевич. Вот я иду к отцу Иосифу, старцу, и боюсь его беспокоить; говорят, он болен.

– Не болен, а слаб. Идите, ваше сиятельство, он вас примет.

– До свидания, брат. Извините, что так называю. Я теперь всех так называю. Мы все братья у одного Царя».

Как известно, граф долго бродил около скита, но так и не решился войти в старческую келью.

Отец Варсонофий впоследствии говорил своим ученикам: «...гениальный писатель Толстой… подходил к этой моей двери и к дверям другого старца, Иосифа, и ушел. – Отчего? Что помешало ему войти в эту или другую дверь? Не гордыня ли его? Что может сказать какой-то старец? Кому? Льву Толстому, перед которым преклонялся весь мир... О чем ему говорить с этими старцами? Не мог он сломить своей гордыни – и ушел. Конечно, это только предположение, но кто знает? Не близко ли оно к истине? Ушел куда? В вечность. В какую? Страшно сказать!..»