Проповедь на панихиде по митрополиту Евлогию (Смирнову)
В начале 1988 года архимандрит Евлогий был назначен первым наместником лежавшей в руинах Оптиной пустыни. Сегодня – шесть лет со дня его кончины. Это знаковая фигура, и не только для «оптинского возрождения» – это поколение наших отцов по духу, из рук которых мы перенимаем хоругвь ответственности за Церковь. Они несли ее высоко, и поэтому необходимо сказать о нем несколько слов.
Отец Евлогий был экономом Троице-Сергиевой лавры, и ему доверили подготовить резиденцию Патриарха к празднованию 1000-летия Крещения Руси в бывшем Даниловом монастыре. Но за четыре года, пока велись строительные работы, отец Евлогий создал монастырь: с несколькими десятками братии и постоянными богослужениями. Когда власти спохватились, было уже поздно. И батюшку сослали обратно в Лавру простым священником.
Потом, когда через два года его вызвал Патриарх Пимен и сказал: «Хочу назначить тебя в Оптину. Монастырь решили передать Церкви», – отец Евлогий ответил: «Святейший, второй раз не распинают». Настолько тяжело он пережил свой уход из Данилова монастыря.
Наместник монастыря отличался удивительной крепостью. Он был на всех службах – и утром, и вечером. После полунощницы и утрени, которая тогда совершалась утром, он шел в свой кабинет и принимал людей до самого обеда. Потом осматривал хозяйство, решал монастырские проблемы и, едва успев выпить чай, сразу отправлялся на вечернюю службу. Казалось, это был человек из стали.
На прием к нему мог прийти любой человек, и отец наместник с ним ласково и внимательно беседовал, в своей обычной, очень мягкой манере. Все рабочие очень любили его, а вы знаете, как непросто завоевать такую любовь у практически неверующих сотрудников.
Отца Евлогия в Оптиной ожидали не только сложности возрождения монастыря из руин, но и явные бесовские искушения. Его водитель потом рассказывал:
«Они возвращались из Москвы, где отец Евлогий выступал на вечере, посвященном возрождению монастыря в Центральном доме литераторов. Огромный зал был полон. Батюшка много рассказывал об Оптиной, о ее дореволюционном значении в области культуры. Было уже довольно поздно, ехали в полной темноте.
Вдруг водитель увидел: из-за спины отца Евлогия вылезают какие-то черные страшные лапы и ложатся прямо на мои руки, которыми я держал руль. Он был настолько поражен, что потерял управление, и машина врезалась в стоящий впереди на дороге огромный грузовик без опознавательных огней.
Водитель сумел выскочить из машины и побежал смотреть, что случилось с отцом Евлогием. А он был в шоке: рука была очень серьезно сломана. И тут водитель видит, что прямо на них мчится еще одна грузовая машина. Только он успел вытащить батюшку, как она врезалась, превратив их “Волгу” в груду металла. Они упали в кювет».
Потом было несколько операций, потому что правая рука была совершенно раздроблена. В плечевую кость вставили железный прут. Рука висела совершенно безжизненно. И все-таки он решил вернуться в монастырь и по возможности служить, хотя даже перекрестить народ при возгласе «Мир всем» не мог. Но ходил, как всегда, в храм и молился.
Неожиданно, перед каким-то престольным праздником, утром он встал и почувствовал, что рука его укрепилась. Он сам оделся, застегнул подрясник без помощи келейника и пошел служить. На Великом входе сам нес чашу. Такое чудо совершил над ним Господь, хотя врачи думали, что рука уже не восстановится.
Потом, приблизительно через два-три месяца, отца Евлогия назначили епископом во Владимир. В то время там был раскол, почти все храмы принадлежали «зарубежникам». Это был 1990 год. Советская власть уже не столь жестко сжимала горло свободы верующих людей, и владыка начал возрождать церковную жизнь, а самое главное – открывать новые монастыри по всей епархии.
Когда-то в детстве один старец предсказал его матери, что он будет «возродителем монастырей». Так и случилось. Люди увидели, что в Московской Патриархии – не просто переодетые в рясы чекисты, а настоящие молитвенники, и через короткое время раскол в епархии исчез.
Владыка в первые годы очень часто приезжал в Оптину пустынь. Здесь он служил всенощное бдение, а совершать Литургию ехал в Шамордино, которое было его любимым детищем. Меня посылали как иподиакона помогать владыке.
Какие удивительные проповеди он там говорил! Все они были посвящены монашескому подвигу. Дар проповедника был у него поразительный. Он не мог насытиться, говоря о монашестве и подвижничестве, одним каким-то определением, а продолжал с великим вдохновением умножать и умножать эпитеты:
«Эта монашеская, эта равноангельная, эта небесная, вдохновенная, эта бесподобная, ни с чем не сравнимая… жизнь…»
Эпитетов было более десятка, и произносил он их с таким внутренним очарованием сердца, что невозможно было насытиться красотой его слов. Я, не обладая хорошей памятью, помню: стоял и думал только о том, что это так прекрасно, но я ничего из этого не запомню. Было обидно до слез, и только удивительная сладость красноречия и глубокой прочувствованности каждого слова удерживали слезы сожаления.
После кончины отца Венедикта я попросил отца Никиту, исполняющего обязанности наместника, отпустить меня к владыке во Владимир для сбора материалов по первым годам возрождения Оптиной пустыни. Мы провели два дня, и владыка очень много рассказывал, вспоминал о своей жизни.
В конце второго дня он говорит:
– Не хочешь поехать в храм Державной иконы Божией Матери? Там завтра престольный праздник.
Я, конечно, с радостью согласился.
По дороге владыка опять много вспоминал. Приехали в большое село. В центре стоял огромный храм, а мы проезжаем мимо. Я смотрю – на нем написано: «Школа». Подъезжаем к соседнему высокому кирпичному бараку, выходим, и я замечаю над ним церковную главку с крестом. Вот, оказывается, где храм.
Старушки нас радостно встречают, видно, что очень хорошо знают владыку. Он ласково приветствует всех и восходит на амвон. Поворачивается и, опираясь на жезл, медленно говорит:
«Я знаю этот храм! Он построен на слезах».
И весь народ просто зарыдал. Это была самая короткая и самая сильная проповедь, которую я слышал в жизни.
Будем же молиться об этом удивительном человеке, человеке вдохновенного сердца, который все свое устремление, все силы своей души отдал возрождению монастырей, среди которых важное место занимает наша родная Оптина.
Аминь.