Рассказ Евдокии Гавриловны Р., мирянки. (Живет в Оптиной пустыни):
«Я попала в Оптину пустынь в первый раз совсем еще глупой, легкомысленной девочкой. Бывало с подругой не ходим, а бегаем по монастырю. Батюшка о. Иосиф, бывало, скажет: «Ты по монастырю-то не пляши». Говорил он с малороссийским акцентом. Как это хорошо, что у старцев на могилках надписи именно такие, как нужно. Вот о. Иосиф — это само смирение. Батюшка о. Анатолий — абсолютная любовь. Ведь когда батюшка был жив, когда можно было на себе ощутить его любовь, то не нужно было ничего больше. Мы знать не знали ходить в лес, или вообще гулять по Оптиной: со службы на другую, раза три за день сходишь в скит — и все. Никуда не тянуло. И никакой мне не хотелось видеть прозорливости в отце Анатолии — его любовь была важнее всего. Вот уж именно: «Если мертвых буду воскрешать, любви же не буду иметь — я ничто».
Вы хотите знать, как отражалось на нас мнение старцев? — Мы не становились лучше. При них мы умилялись, были покорны, добры, кротки, а уехав отсюда, снова падали, и снова ехали сюда, чтобы подкрепиться их любовью. Нет старцев, нет Оптиной, а вот я служу здесь за 20 рублей, несу каторжный труд, и ни за что не уйду отсюда, если и еще хуже будет. За 10 рублей буду служить, за 5 буду служить, только бы к могилкам поближе быть, да с монахами быть в общении. Тому, кто узнал эту чудную жизнь в Оптине, все в сравнении с ней кажется безобразным.
Батюшка бывал и суров, и строг, когда нужно было. В голодные годы жила тут одна девушка, здоровая, и ничего не делала. Она у всех просила хлеба. Батюшка ей сказал: «Не работаяй — да не ест».
Встречаю как-то батюшку, он идет к своей келлии скоро-скоро по дорожке. Увидел меня и зовет: «Пойдем ко мне». Идем. Навстречу нам какая-то женщина. Подает батюшке целую тарелку свежей редиски, красиво уложенной и приготовленной как нужно к столу. Батюшка так ласково поблагодарил: «Спаси тебя Господи! Спаси тебя Царица Небесная!» Женщина ушла, а батюшка меня спрашивает: «Ты любишь редиску?» Я боюсь ответить «люблю», потому что батюшка сейчас же мне ее отдаст, боюсь сказать «не люблю», потому что это будет ложь.— «Да ничего... люблю...» — говорю я нерешительно. — «Нет, это очень вкусно, это для желудка полезно». Тут мы дошли до келлии батюшки, и не успела я опомниться, как редиска, пересыпанная в какую-то салфетку, была уже у меня в руках».
Рассказ одной сельской учительницы — Нины Владимировны:
«Наша семья обязана батюшке, и много чудес видели мы по его молитвам. Попала я в Оптину 11 лет, и с тех пор вся моя жизнь освещена и скрашена любовью батюшки. Мы остались сиротами. Нас было пятеро детей. И, как батюшка сказал, что все мы будем хорошо устроены, так и вышло. Только я одна со средним образованием — остальные все с высшим. А нужда была большая, и мы не могли на это надеяться. Брат мой кончил духовное училище и семинарию и хотел поступить в университет. Я привезла его к батюшке. Он вышел и благословил нас. Брат говорит о своем желании поступить в университет, а я думаю: «Неужели батюшка благословит его бросить духовную карьеру?» Батюшка смотрит на меня и говорит: «Бог благословит в университет. Хороший будет врач...» И, обращаясь ко мне, он прибавляет: «Ты думаешь, что только духовные хорошие люди? Мирские тоже бывают хорошие».
Я в детстве еще слышала, говорили: «Какой чудесный келейник у о. Анатолия, лучше самого батюшки». Он был тогда еще иеродиаконом. Я в детстве была очень религиозна. Бывало как заболею, меня отнесут в церковь и я выздоровею. Когда тетя моя поехала в Оптину пустынь, я поехала с нею. Мне было тогда шестнадцать лет. Пришли в хибарку. Вышел отец Герасим и сказал мне, положив мне на голову руки: «Умница, умница, что приехала». А отец Анатолий стоит невдалеке и смотрит на меня. Потом о. Анатолий взял меня на исповедь к себе. Сначала я была рассеяна и смотрела в окно, — и рассматривала келлию, но скоро батюшка заставил меня внимательно отнестись к исповеди, и я почувствовала, что мне легко и хорошо. В это же время он сказал мне, что я буду учительницей, а через полгода я получила от батюшки книгу с надписью «учительнице», и в это время я и вправду была уже учительницей.
Пригласили мы как-то с собой в Оптину нашу знакомую попадью Ольгу Константиновну Кесареву, тоже села Ярославского, Демковской волости, Рязанской губернии. Пригласили мы ее в Оптину, а она и говорит: «Ну, что теперь в Оптиной? Это когда-то были старцы, а теперь уж их нет больше». Но все же поехала с нами, но никуда не хочет идти, а после службы все сидит в гостинице. Звали ее в скит — не хочет. Потом пошла все-таки гулять в скит, расфранченная, в шляпе и красной мантилье. Взяла книгу, села на лесенке около хибарки и читает. Выходит о. Анатолий — с ведерком, и идет к колодцу. Увидел ее, спрашивает: «Откуда ты, раба Божия?» Наша знакомая была очень удивлена такой бесцеремонностью — она отвернулась и не ответила ничего, а только подумала: «Вот они, хваленые монахи, пристают с вопросами». Но о. Анатолий взял воды в колодце, опять подошел к ней и начал с ней разговаривать о ее жизни и стал он говорить такие вещи, о которых она никому не хотела рассказывать. «Ах, эта болтунья Мария Михайловна (спутница) все про меня тут разболтала». Но о. Анатолий продолжал говорить и коснулся таких событий в ее жизни, о которых и самая эта Мария Михайловна не знала. Тут уж Ольга Константиновна сообразила, что перед нею необыкновенный человек. Она упала перед ним на колени и восторженно сказала: «Вы — святой». С тех пор она стала по-другому относиться к Оптинским монахам, сняла свой кричащий наряд, покрылась платочком и сделалась покорной ученицей Батюшки. Эта же дама пришла однажды к Батюшке с какой-то барышней, которой ей хотелось помочь. Батюшка взял барышню и занимался с ней два часа, а даму совсем не принимал в этот раз. Было это в Шамордине. Батюшка жил в гостинице, дама тоже. Дама не могла перенести этого предпочтения простой девушки ей, ученице батюшки. Она решила тогда вовсе не ходить к Батюшке, и когда сестра из гостиницы предложила ей позвать Батюшку к ней в комнату, — она отказалась, разделась и легла спать, чтобы не видеть Батюшку. Но злоба так ее мучила и душила, что она не могла заснуть и ночью вышла в коридор, стала ходить туда и обратно и никак не могла успокоиться. Батюшка услышал ее шаги, отворил дверь своей келлии, выглянул: «А, это вы, Ольга Константиновна. Пойдите ко мне. Да что с вами?» Дама со слезами призналась, что она очень обиделась на него за то, что он ее не принял. «А я и не знал, что у тебя такой характер, я бы тебя первую взял». Поняла наша знакомая, что характер-то у нее не очень хороший и со стыдом ушла от Батюшки к себе в номер.
Эта же О. К. приехала однажды со мной в Оптину пустынь и пришли мы вместе к Батюшке. Батюшка дал ей целую пригоршню конфет и сказал: «Половину отдай Ниночке». Смотрю, выходит О. К., несет конфеты в обоих руках. В это же время меня зовут к Батюшке. Поговорил со мной Батюшка и дает мне еще больше конфет, печенья и яблок. Когда я вышла от Батюшки, О. К., увидев у меня конфеты, сказала: «Ну, у тебя и так много, я тебе не дам своих». Я не стала спорить. Мы остались в приемной, чтобы еще раз повидать Батюшку, когда он выйдет на общее благословение.
Выходит Батюшка. Подошел к О. К. и с сердцем стал отбирать у нее конфеты и перекладывать ко мне в руки, так что у меня они стали сыпаться на пол, и так все конфеты пересыпал ко мне. О. К. сгорела от стыда и, придя домой, просила у меня прощенья.
Еще один раз приехали мы в Оптину на несколько дней. Погостили, идем к Батюшке за благословением домой ехать. А Батюшка говорит: «Бог благословит в Шамордино». Я была в одной летней кофточке. О. Варнава предлагает мне свою чуйку надеть. Я посмотрела на нее и подумала: «Вот какая грубая, да грязная, не надену ее»... Тут вышел Батюшка. О. Варнава ему говорит: «Даю Ниночке свою чуйку надеть». А Батюшка посмотрел на меня и сказал: «Вот какая грубая, да грязная, лучше я дам свой подрясник новый». И я надела Батюшкин подрясник, и все мне завидовали, и я была так счастлива. В Шамордине многие монахини надевали его на себя «для здоровья».
Когда стала я ложиться спать, я почувствовала, что меня знобит, я укрылась Батюшкиным подрясником и к утру все прошло.
Однажды Батюшка целую неделю меня не брал. Я пошла ко всенощной и всю всенощную проплакала и все молилась за Батюшку Царице Небесной. После всенощной на общем благословении Батюшка взял мою голову, поцеловал в лоб и сказал: «Спаси тебя Царица Небесная. Спаси тебя Господи». Все удивились, за что это он меня благодарит.
Однажды исповедовалась я, и Батюшка спросил меня, сколько у меня учеников. Я сказала — десять, а сама вспомнила, что не десять, а девять, но, вспомнив, не хотела уже поправиться и сказать Батюшке правду, решила промолчать. Через минуту Батюшка спрашивает: «Так сколько, ты говоришь, у тебя учеников?» — Не знаю, почему-то я сказала опять десять. Батюшка еще раз подозвал меня и спросил опять, и я опять сказала — десять. Батюшка не отпустил мне грехов, а сказал, чтобы я за всенощной пришла к нему исповедоваться. Стою на всенощной и не знаю как быть, не хочется мне признаваться во лжи. Но вот слышу: «Слава Тебе, показавшему нам свет»... Я мгновенно прозреваю, иду к Батюшке и со слезами прошу простить меня за ложь. Батюшка очень веселый говорит: «Ну это не так важно — десять, или девять — ничего, ничего»...
Однажды послал Батюшка со мной грушу моему младшему брату. Я удивилась, почему именно младшему. Приезжаю, брат очень болен и врач сказал, что очень мало надежды на выздоровление. Грушу стал есть по маленькому кусочку и стал поправляться, и скоро совсем поправился.
Прихожу как-то к Батюшке и думаю: «Не стану я перед ним на колени. Перед Богом только надо на колени становиться, а перед человеком нельзя». А Батюшка увидел меня, и прямо меня за руку взял и посадил в кресло. Я расплакалась и упала на колени.
В разговоре с подругой я как-то сказала: «Ни за что не пойду к Батюшке на могилку, ни за что»...
Прихожу к Батюшке, а он сразу начал: «Вот я ездил к своему духовному отцу на могилку. Большое утешение получил. Большое утешение».
Батюшка всегда угадывал мои мысли».